Борис Семашко: Меня взрастила воинская часть… С болью вспоминаю своё военное детство, родных и близких, которых забрала война

75 лет освобождения Витебщины от немецко-фашистских захватчиков

Я рос в бедной крестьянской семье из 8 человек, которую в 1940 году вывезли в Финляндию. Якобы в добровольном порядке. После войны с финнами земли, отошедшие к Советскому Союзу, нужно было заселять. Вот и нашли «добровольцев» из Беларуси. Так мы оказались в деревне Керисюрья Сортовальского района, где был организован колхоз имени Володарского. Мой дядя стал его председателем, отец — бригадиром. Жили в домах финнов. Они часто приходили и просили нас: «Пожалуйста, ничего в доме не портите, не рубите дрова». А на полях с зерном находили таблички: «В этом году вы убираете наш урожай, в следующем — мы будем убирать ваш». Это был год тревог. В воздухе пахло грозой.

И она пришла. 1941 год. На рассвете 22 июня деревню подняли крики пограничников: «Быстрее! Быстрее! Уходите!» Отец и дядя Алейников раздавали людям лошадей, повозки, на которые бросали что-то из вещей, садили детей и стариков и гнали в сторону станции Ляскеля. Нашей семье лошади не досталось, пришлось запрягать жеребца, который в упряжке не ходил. Прицепили шесть двуколок, побросали в них детей, что-то из одежды и продуктов и под крики пограничников поехали на станцию. Как только проскочили мост через речку, его взорвали. Жеребец от страха разбил все двуколки и умчался. Так мы остались без транспорта. На всём пути бегства над колоннами беженцев висели немецкие самолёты. На бреющем полёте они поливали нас огнём из пулемётов и пушек. И после каждого налёта на дороге оставались разбитые повозки, трупы лошадей, людей. Так мы бежали до станции Парголово, что где-то под Ленинградом. Здесь остановились. Работали комиссии. Военкоматы призывали мужчин призывного возраста, формировали отряды и увозили… Сортировали детей. Оставшихся без родителей, сплавляли на пароходах по реке Сухоне вглубь Вологодской области. Так наша семья попала в леспромхоз в Тотемском районе.

Юный горнист Борис Семашко

Вологодчина неласково приняла беженцев от войны. Дело шло к зиме. Ни одёжки, ни обуви, а главное — без продуктов. Что-то из повседневных вещей выделяли местные власти, а районо выдало на нас троих пару ботинок, в которых мы бегали в школу по очереди. Утром младшая сестра бежала в ботинках, а из школы возвращалась босиком. Я же по морозцу мчался в школу босиком, а возвращался в ботинках. И так до снега. С наступлением зимы учёба на Вологодчине заканчивалась.

Перед глазами встают голодные дни и особенно один из них, когда в доме не было ничего. Мать снарядила нас, троих детей (Таня — 13 лет, я — 11, Рая — 6 лет), с сумой на плечах и с протянутой рукой идти по деревне просить подаяния. Мороз. Снег. Мы, голодные, полураздетые, идём от дома к дому: «Подайте что-нибудь, Христа ради». Замёрзшие, не собрав практически ничего, вернулись в своё жилище. Северный народ не рад нуждающемуся. Это белорус отдаст последнее, поможет человеку в беде. Больше мы никогда не ходили просить милостыню. Лучше умереть.

Как выжили? Не знаю. Памятник бы поставить матерям, которые своей жизнью спасали детей.

В 1943 году по вербовке снова оказались в Карелии, в деревне возле города Кемь. Старшие братья Коля и Санька были на фронте. Сестра Таня училась в Беломорске на мебельщика. Я и Рая оставались с матерью. В этом же году нас догнала похоронка на отца, который погиб, защищая Ленинград.

Особенно голодной стала зима 1943/1944 года. От города мы жили в 10-15 километрах. На станции Мягрека, в доме старого сторожа, мать и тётушка работали на обработке древесины. Работа была тяжёлая,  по карточкам выдавали по 600 граммов хлеба рабочим, а детям — по 200-300. Больше ничего. Вдоволь было соли и воды — вокруг разливалось Белое море. Хлеб давали на декаду. Женщины раз в десять дней ходили за ним в город. Хлеба хватало дней на семь-восемь. Мать прижимала нас к себе, согревая своим худым телом, а из её глаз текли слёзы. Она не могла накормить нас, не было ни крошки хлеба. Мы, дети, сидели молча, а больше спали. Всё время хотелось есть, даже во сне. Первым умер от голода дядя Егор. Моя мать умерла от полного истощения 1 июня 1944 года. Она с тётушками пошла в город за хлебом, но не дошла. Так мы с сестрой остались одни. С помощью директора райпромкомбината Павла Алексеевича Тужилкина мою шестилетнюю сестру определили в детский дом, а меня директор взял в свою семью, устроил учеником в столярную мастерскую. Так стал постигать науку столяра.

Август 1944 года. Дочь Павла Алексеевича Антонина, которая работала в райкоме комсомола, принесла новость: по приказу Сталина все воинские части должны содержать воспитанников, детей, оставшихся без родителей. Павел Алексеевич поговорил со мной по этому поводу. Я видел, как тяжело живёт его семья, и согласился пойти в армию. Было мне в ту пору 13 лет.

В воспитанники меня взяли в 238-й армейский запасной стрелковый полк. Сюда же прибыло ещё 14 мальчишек 13-14-летнего возраста. Нам выдали обмундирование и определили в полковой духовой оркестр. Начались армейские будни со строгим распорядком дня с подъёма до отбоя. Командир отделения воспитанников, старшина оркестра учили нас азам армейской службы, а военный дирижёр (капельмейстер) — музыке: меньше теории, больше практики.

 Каждому воспитаннику по состоянию здоровья выбрали музыкальные инструменты. И мы самостоятельно овладевали ими, учились играть в составе общего оркестра, осваивали строевые приёмы, а также движение в общем строю.

Три раза в день ходили строем и с песней в столовую. А пели мы «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…» своими неокрепшими детскими голосами, на удивление, здорово. А ещё мы, мальчишки, были живым напоминанием солдатам, женщинам-военнослужащим (в полку было несколько женских батальонов) о том, что они оставили своих детей ради спасения Родины. С полком я прошёл до Берлина.

Мальчишки. 15 израненных войной душ. Это 15 разных по возрасту и по характеру, познавших все ужасы войны, потерявших самое дорогое в жизни — родителей. Это 15 сердец, горящих желанием мстить врагу. Нужно сказать, что среди нас были и награждённые боевыми медалями, а один носил на своём теле отметины от осколков гранаты. Сколько раз они убегали на фронт, но их задерживали и возвращали в полк, а они снова убегали.

В августе 1948 года мне дали сопровождающего и направили в ремесленное училище. Потом снова военная служба длиною в тридцать календарных лет. И вот я старик. С болью вспоминаю своё военное детство, отца и мать, которых забрала война, своих фронтовых мальчишек, музыкантов, учителей. Более сорока лет искал их по всему Советскому Союзу, по архивам. Нашёл немногих, но в памяти живут все.

Борис Семашко



Tagged

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.